Парацельс писал внутри картины мира, которой сегодня нет: алхимия, превращение металлов, соответствия земного небесному, три первоначала — соль, сера, ртуть. Читать это как медицину нельзя.
Но внутри этой картины он получил несколько результатов, которые стоят до сих пор. Причём стоят прочно.
Правило дозы
Всё есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна только доза делает вещество ядом или лекарством.
Формулировка ходит в разных переводах, но смысл её точен и проверяем: ядовитость — свойство не вещества, а количества.
Это не философское изящество, а рабочий принцип. Поваренная соль в достаточном количестве убивает. Вода, выпитая в избытке, убивает. Вещество, которым лечат, в увеличенной дозе калечит — потому и существуют дозировки, а не просто деление на «лекарства» и «яды».
На этом стоит вся токсикология: вещество характеризуется не ярлыком, а кривой зависимости действия от дозы. Отсюда предельно допустимые концентрации в воде и воздухе, отсюда же осторожность с рассуждением «натуральное — значит безвредное».
Первая книга о профессиональной болезни
Это вторая его работа первого ряда, и о ней говорят гораздо реже, чем она заслуживает.
В 1533 году Парацельс попал в рудничные округа Халля и Шваца в Тироле и написал там «О чахотке горняков и других горных болезнях» (издана в 1567 году, уже после его смерти).
Это первая в истории книга, посвящённая болезням одного занятия.
Дальше — существо дела. Горняки болели и умирали рано, и объяснение этому имелось привычное: горные духи, кара за нарушенные запреты, дурное место. Парацельс сказал другое: причина вещественная, и она вдыхается. Пыль и пары металлов, а не духи и не наказание.
Он различил разные беды разных работ: болезнь лёгких от рудничной пыли, отравление при выплавке — от мышьяка, отдельную участь у добытчиков ртути, о которых написал, что дольше трёх лет они едва выдерживают.
Сделано здесь вот что. Названа профессиональная вредность — то есть заявлено, что человека делает больным не судьба, а конкретное вещество на конкретном рабочем месте. Из этого следует, что вредность можно измерить и от неё можно защититься.
Науку о профессиональных болезнях принято отсчитывать от труда Бернардино Рамаццини 1700 года. Между ним и Парацельсом больше полутора веков.
И ещё одно: болезни, которые он свалил в одну «горную», потом разделили. Часть оказалась силикозом от вдыхаемой каменной пыли, часть — отравлениями, а знаменитая «шнеебергская лёгочная болезнь» рудокопов много позже была опознана как рак лёгкого, причину которого — радон — установили только в XX веке.
Это ровно то, чем на нашем сайте занимаются приборами: измерение пыли PM2.5 и измерение радона. Вопрос «чем именно я дышу и сколько его» впервые прозвучал как медицинский именно здесь.
Химия в медицине
Третье — он ввёл в медицину химию.
До него лекарства были почти исключительно растительными, а приготовление их — по сути кулинарией: настоять, отварить, растереть. Парацельс стал применять минеральные вещества и соединения металлов, получая их химическими превращениями, и рассуждать о действующем начале, а не о снадобье целиком. Направление, выросшее из этого, называют ятрохимией, и от него идёт прямая линия к фармакологии — науке о том, какое вещество, в каком количестве и что делает.
Его же рук дело — лауданум, спиртовая настойка опия. Существенно здесь не «опий» (его знали задолго до), а понимание, что действующее начало лучше извлекается спиртом, чем водой. Это уже химический приём, а не рецепт. Лауданум оставался в фармакопеях до XX века.
Он же настаивал, что врач должен смотреть на больного, а не сверяться с книгой, и читал лекции по-немецки, а не по-латыни, — чтобы понимали цирюльники и рудничные лекари, которые в самом деле лечили людей.
Базель, 1527 год
Спорил он резко и наживал врагов быстро. 27 июня 1527 года в Базеле он публично сжёг медицинские книги, по которым тогда учили, — среди них были и сочинения Авиценны. Из Базеля он вскоре уехал.
Оценивать этот жест как научный аргумент не стоит: сожжение книги ничего не опровергает. Возражение у Парацельса было по делу — медицина того времени и правда заучивала текст вместо того, чтобы наблюдать, — но от костра оно не выиграло ничего. Спорить надо было с содержанием, а содержание Авиценны заслуживало спора всерьёз: это был труд выдающийся, и его слабости — слабости XI века, а не автора.
Картина мира и наблюдения внутри неё
Неверной была картина мира, а не наблюдения внутри неё.
Духи металлов и три первоначала не работают. С соответствиями планет органам надо быть точнее, иначе выйдет неправда: проверке подвергалось не «влияет ли небо на земную жизнь» — Солнце влияет заведомо, этому у нас посвящён Чижевский, — а утверждение, что расположение светил при рождении задаёт свойства человека. Вот оно проверки не выдержало: свыше двух тысяч людей, родившихся в Лондоне в одну неделю 1958 года, десятилетиями сравнивали более чем по сотне признаков и сходства не нашли.
Но человек, державший в голове ту картину мира, спустился в рудник, посмотрел на горняков и сказал: причина в пыли. Посчитал, что доза важнее названия. Растворил опий в спирте, потому что так извлекается больше.
О превращении металлов
Здесь легко махнуть рукой — и промахнуться. Отмахиваться нельзя, потому что превращение элементов друг в друга существует.
Первым его получил Резерфорд в 1919 году: обстреливая азот альфа-частицами, он превратил его в кислород. Золото тоже получают. В 1980 году группа Гленна Сиборга в Беркли разогнала ядра углерода и неона и ударила ими по висмутовой мишени — часть ядер потеряла лишние протоны и стала золотом. Несколько тысяч атомов, стоимостью несопоставимо выше рыночной цены золота, но получено оно было по-настоящему. Из ртути золото делают в реакторе: ядро ртути-196 захватывает нейтрон, и ртуть-197 примерно за 2,7 суток превращается в золото-197.
Значит, ошибка алхимиков не в цели. Она в этаже природы.
Химия переставляет электроны — внешнюю часть атома. А то, какой перед вами элемент, записано глубже: числом протонов в ядре. Печь, тигель, растворитель, любой реактив и хоть тысяча лет перегонки работают с электронами и до ядра не дотягиваются — там нужны энергии в миллионы раз бо́льшие.
И узнать это заранее было нельзя. Чтобы понять, почему свинец не становится золотом в тигле, надо сперва знать, что у атома есть ядро, — а это 1911 год, Резерфорд. И что элемент задаётся числом протонов — 1913-й, Мозли.
Вот так выглядит настоящее опровержение: не окрик «глупости», а точное указание, где именно проходит граница — цель достижима, уровень не тот, инструмента в принципе не могло хватить.
Заодно стоит помнить, что перегонка, возгонка, кристаллизация, экстракция, минеральные кислоты и сама лабораторная посуда достались химии от алхимиков. А фосфор Хенниг Бранд открыл в 1669 году именно тогда, когда искал философский камень в моче: камня не нашёл, нашёл элемент.
Каждое из этих утверждений можно проверить отдельно от того, во что верил их автор, — и они проверку выдерживают.
Отсюда привычка, нужная далеко не только в истории науки: проверять утверждения по одному, а не решать разом, доверять человеку целиком или не доверять вовсе. Ни звание, ни репутация, ни даже собственные заблуждения автора не делают за нас эту работу.
Действие дозы можно увидеть и самому — безопасно: в опытах по кислотности и природным индикаторам одно и то же вещество ведёт себя по-разному в зависимости от того, сколько его.