Ибн Сина родился под Бухарой в 980 году и умер в Хамадане в 1037-м. В Европе его звали на латинский лад — Авиценна.
Он написал «Канон врачебной науки» — пять книг, в которых сведено всё, что медицина знала к XI веку: общие начала и анатомия, простые лекарственные средства, болезни отдельных органов, болезни всего тела, способы приготовления сложных снадобий.
В XII веке Герард Кремонский перевёл «Канон» на латынь, и книга стала основным учебником медицины европейских университетов — Парижа, Болоньи, Падуи, Монпелье — вплоть до XVII века. Около тридцати латинских изданий за средневековье.
Шестьсот лет в качестве действующего учебника. Другого такого случая назвать трудно.
Чего стоило собрать «Канон»
Условия работы стоит представить себе отчётливо. Книгопечатания нет — каждый список переписывается от руки. Ни журналов, ни научной переписки, ни возможности что-либо посмотреть: чтобы прочесть сочинение, надо добраться туда, где лежит рукопись, либо добиться, чтобы её переписали. А знание рассеяно по языкам и странам — греческое, римское, индийское, персидское, арабское, китайское.
Собрать всё это в одну связную книгу — не подготовка к научной работе, а сама научная работа, и по тем временам едва ли не самая трудная из возможных. Передать знание от человека к человеку было тогда задачей огромной сложности.
Вот её размер. Во второй книге «Канона» — 811 лекарственных средств растительного, животного и минерального происхождения, расставленных по алфавиту, с указанием действия, способов применения, правил сбора и хранения. Алфавит здесь не мелочь: врач должен был найти нужное быстро, а не перечитывать том.
В пятой книге — 645 сложных лекарств, сведённых из греко-римской, индийской, арабской, персидской и китайской медицины, со ссылками на рецепты 92 врачей.
Последняя цифра заслуживает внимания: он указывал, откуда что взято, — девяносто два источника, в XI веке, от руки. Это то самое, чего мы требуем от научной статьи сегодня.
И собранным он не ограничился.
Он настаивал на наблюдении и различении: болезнь надо распознавать по признакам, а не выводить из общих соображений о природе человека. Он описывал течение заболеваний и разводил похожие — в частности, отличил холеру от чумы, что по одним лишь внешним проявлениям вовсе не очевидно.
Он обратил внимание на заразность оспы и высказал предположение, к которому европейская медицина вернулась только в XIX веке: что «лихорадочные» болезни вызываются какими-то невидимыми причинами, передающимися через воду и воздух. Микроскопа не существовало, увидеть возбудителя было нечем. Вывод сделан из наблюдения за тем, как болезнь расходится по людям, — и оказался верным.
Отсюда же его рассуждения о том, как разобщать больных и здоровых и почему важна чистая вода.
Как он работал
Об этом известно от его ученика ал-Джузджани: первые тридцать лет жизни Авиценна описал сам, остальное записал ученик.
Картина выходит трудновообразимая. «Книгу исцеления» он писал по пятьдесят страниц в день. Значительную её часть — не заглядывая ни в какие книги, то есть держа источники в памяти. Трактат по логике, по свидетельству ал-Джузджани, написал за одну ночь. «Спасение» составлял в военном походе — верхом и на привалах.
Наблюдаемое здесь — вот что: текст возникал сразу связным, без черновиков и без источников под рукой, и общее построение выдерживалось на протяжении целых книг.
Каким образом это делалось, сказать нельзя. О работе сознания вообще известно немного, а о том, как работало сознание Авиценны, не знает никто — свидетельств такого рода не осталось, да и вопрос этот наука пока не умеет ставить строго. Достоверен результат, а не объяснение.
Не только медицина
Врачом его знают по «Канону», но это лишь часть работы.
«Книга исцеления» («Китаб аш-Шифа») — энциклопедический свод из четырёх разделов: логика, физика, математические науки (геометрия, арифметика, музыка, астрономия) и метафизика. Он писал о движении и о механике, о минералах, об устройстве неба.
Есть у него и рассуждение о происхождении гор: горы, по Авиценне, возникают либо от поднятия земных слоёв, либо от размыва — вода веками уносит мягкое, оставляя твёрдое. Это высказано за семь столетий до того, как геология стала наукой, и высказано в верном направлении.
Прибавьте к этому логику, теорию познания, поэтику, музыку — и получится человек, для которого «специальность» не была подходящим словом. Тот же случай, что и Ломоносов, только семью веками раньше.
Значение для проекта
Первое и главное: он работал в пору, когда наука ещё не делилась на разделы.
Сегодня об учёном первым делом спрашивают специальность. У Авиценны её нет — и дело не в разносторонности. Медицина, логика, физика, математика, астрономия, минералогия, метафизика были для него одним предметом, а не семью занятиями: разделить их значило бы разорвать связное. Такого учёного называют синтетическим, и повторить это сегодня нельзя — не оттого, что люди измельчали, а оттого, что каждая наука с тех пор разрослась сверх охвата одного человека. Тот же случай — Ломоносов, семью веками позже и уже на исходе этой возможности.
И поэт — причём не на досуге. Он изложил медицину стихами: «Урджуза фи-т-тибб», 1326 строк, стихотворное переложение «Канона». Расчёт был вполне практический — стихи запоминаются, а рукописи редки и дороги. В Европе поэму перевели на латынь и учили по ней наравне с прозой.
Прямым его учеником Омар Хайям быть не мог: он родился через одиннадцать лет после смерти Авиценны. Но линия прямая — Хайям учился у Бахманьяра, ученика Ибн Сины, и всю жизнь считал себя продолжателем его дела. И повторил ту же полноту: математик, астроном, философ и поэт в одном лице.
Второе — сам способ работы. Авиценна судил о болезни по тому, что видно у больного, а не по тому, что следует из умозрительной схемы. Для XI века это не общее место, а позиция.
Третье — предположение о невидимых причинах заразы. Это образцовый пример честного вывода за пределы доступного наблюдения: инструмента нет, увидеть нечем — но поведение болезни само по себе является данными, и по ним можно заключить о причине. Ровно так же в нашем проекте о невидимых молекулах судят по видимому движению.
Четвёртое: его судьба показывает и оборотную сторону успеха. Книга была настолько хороша, что несколько столетий её не с чем было сравнить, — и постепенно из свода наблюдений она превращалась в источник авторитета, с которым уже не спорили. В этом нет вины автора: любое знание имеет срок годности, а хорошая книга живёт дольше, чем её содержание остаётся полным.
Заметить этот момент трудно именно потому, что книга не изменилась — изменилось то, как ею пользуются. Из тех, кто заметил и сказал об этом резко, самый известный — Парацельс.